МУДРЕЦ И ЦАРЬ

Мудрецу и другу, светлой его памяти

Савченко Дмитрий Иванович

Академик С.-Петербургской академии искусств,

Удостоен звания «Золотое перо Ставрополья»

МУДРЕЦ И ЦАРЬ

При мысли великой, что я человек,

Всегда возвышаюсь душою.

В. А. Жуковский.

Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, и полное презрение к глупой суете мира — вот блага, которых никогда не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решётками. Диоген жил в бочке, однако же, был счастливее всех царей земных.

А. П. Чехов.

«Время точит камень и бронзу,

Но слова твои, Диоген, жить будут вечно!

Ведь ты учил нас благу довольствоваться малым

И наметил путь продвижения к счастливой жизни!»

Эпитафия, вырезанная на одном из многочисленных бронзовых памятников Диогену, возведенных соотечественниками в г. Синопе.

«Если Александр желает быть богом, пусть будет богом».

Ироническая строка из декрета, принятого спартанцами по поводу требования Александра Македонского признать его божественность.

(Диоген Синопский умер 13.06.323 г. д. н. э.

Александр Македонский умер в один год и день с Диогеном).

1

В Элладе древней пир горой,

Звон кубков и мечей у пирса.

На землю Греции герой

Из Македонии явился.

Сам Зевс1 всем головы вскружил

Вином Пелопанеса,

Прибавив мужества и сил

Идти войной на перса.

Военной тактики титан,

Дитя побед, любви и мести,

Не пригубив вина, был пьян

От здравиц и искусной лести.

Ему несли дары купцов,

Вели коней и женщин в жёны,

Но пуще золотых ларцов

Он Диогена ждал у трона.

Чтоб понял взбалмошный старик

Основу бытия и счастья:

Лишь тот разумен и велик,

Кто добывает славу властью.

О благоденствиях царь знал

От Аристотеля2 немало,

Но «Илиаду» и кинжал

Всегда держал под одеялом.

— Так где ж прославленный мудрец? —

Царь в гневе, видно по лицу. —

Скажите, где его дворец,

Я сам поеду к гордецу.

— Какой дворец? Он не купец.

Ни в чем не знает постоянства.

То он философ, то глупец,

Скиталец, житель без гражданства.

Раздался грозный лязг мечей,

Как эхо гнева полководца.

Лишь в струях собственных лучей

Купалось безмятежно солнце,

В тревоги суетных людей

Глядя с сарказмом Диогена.

Ему нет дела до страстей

Ненужных, как морская пена.

Ему мешал и улиц шум,

Большие города и храмы.

Не отвлекаяся от дум,

Спокойно жил старик упрямый

В огромной бочке гончара,

Ночами постигая небо,

Заботясь с самого утра

Лишь о воде с горбушкой хлеба.

И вспоминал, как прежде жил

В Синопе вольно и богато.

Как воровал, как изгнан был,

Сражался, в плен попал к пиратам.

Но благоволила судьба.

Она была, наверно, вправе

Вести, как за руку, раба

Сквозь тернии к великой славе.

Судьба желающих ведет.

А он стремился к совершенству,

Учился сам, учил народ

Искусству постигать блаженство –

Науке мудрости большой,

Чтоб видеть глубже все и шире,

И жить не телом, а душой,

И быть полезным в этом мире.

Он выбрал в жизни самый верный

Путь очищения от скверны.

2

Каков он — низок иль высок —

Определить никто не брался.

Как рыжей ветоши клубок

Он по земле передвигался.

Был до горбатости сутул,

На солнце лысина сияла,

Как будто ветер странствий сдул

Все с головы, что отделяло

Его огромный, чуткий ум

От разума Вселенной звёздной.

Был Диоген всегда угрюм,

На всех смотрел не то что грозно,

Но исподлобия слегка,

То укоризненно, то жалко,

А украшали старика

Седая борода и палка.

Синопский старец раздобыл

Ее у пастухов когда-то.

Опорою и братом был

Тот длинный посох сучковатый.

Суму повесив на сучок,

С ним днём бродил философ шумно,

А на ночь позовет сверчок,

Брал в чан с собой благоразумно.

Бесстыдством всех он удивлял.

Не просто описать проказы,

Те, что философ вытворял,

Казалось, потерявши разум.

Но срам его был только в том,

Чтоб, даже жертвуя собою,

Сказать хотел, что мы живём

Совсем не так, как всё живое.

Мы словно из чужих миров,

Пришли на тихую планету.

Она дала нам пищу, кров,

Но гробим мы её за это.

Вот где бесстыдство, вот где грех,

Безчеловечный вызов Богу

Гораздо больший, чем при всех

Задрать, как пёс бродячий, ногу.

Чудил, конечно, наш старик.

Ведь всё стремится к совершенству.

В одном он прав и тем велик:

В любви к гармонии блаженство.

3

Был нестерпимо жаркий день.

Укрыться б старцу в роще рядом,

Где кипарисовая тень

Дышала негой и прохладой.

Обосноваться б за рекой,

Однако на поляне голой,

Найдя от всех вдали покой,

Жил созерцатель пустосёлом.

У бочки Диоген лежал,

Как солнцем высушенный финик,

Неторопливо размышлял

Задумчивый наш старый киник3:

«Тень — это отраженье зла.

Траве и той расти мешает.

Ей плесень серая мила,

Но всё живое угнетает»…

Сюда балканец гнал коней,

Чтоб убедиться здесь на месте,

Что в мире не найти людей,

Лишенных страха, лжи и лести.

Не верил он, что Диоген

Ни перед кем не преклонялся

И не страшился перемен

И даже смерти не боялся.

Но старец никого не ждал

И никуда не торопился,

Хотя был пуст его бокал,

Кошель для пищи прохудился.

Он свой характер закалил,

Чтоб приучить себя к отказам,

У статуй денег он просил,

А у людей не взял ни разу

Ни подношений, ни монет,

Еду лишь отвергать не смея,

Ведь без нее и жизни нет.

«Мое лишь то, что я имею.

Вся сила жизни в красоте», —

Любил он повторять всё чаще.

При этом старость в нищете

Считал страшнее всех несчастий.

И чтил сильнее остальных

Больных, калек, убогих, нищих.

Страданья очищают их.

Они душой светлей и чище.

Учил сановных, как огонь,

Воспринимать. И им слишком низко

Не бить челом: «Рукой не тронь,

Не подходи к ним очень близко».

Твердил еще одну науку:

«Врагов за честность уважай,

Протягивая другу руку,

В кулак ты пальцы не сжимай».

Считал он, в человечьем братстве

Нет аморальней ничего,

Чем незаконное богатство

И порождение его.

Давал еще совет такой:

Коль ты животных держишь в доме,

То состоишь при них слугой,

Хотя и спишь не на соломе.

Любовь лишь в счастии сильна,

А если вдруг наступит голод,

То испаряется она,

Сменяя пылкий жар на холод…

Что ж, так устроен человек.

Он твёрд, как камень, чист, как снег.

Но под ударами судьбы

И сдаться может без борьбы.

Аскетом слыл в Крании он,

Боялся благ людских, как порчи.

Был слишком для любви умён,

Для дружбы слишком несговорчив.

Гончарный чан — своё жилье —

Считал подаренным судьбою.

В толпе он видел воронье:

Всяк должен быть самим собою.

Жаль, что советы мудрецов

Не учат никогда глупцов.

4

Вдруг кто-то подошел к нему,

С усмешкой по-вороньи каркнул:

— Твоих чудачеств не пойму.

Все мыслишь? Зря. Тебя мне жалко.

Я, Диоген, не дам и грош

За философские науки.

— Тогда зачем же ты живешь,

Надеясь лишь на горб и руки?

А как же разум? Как душа?

Без них ты вряд ли жизнь улучшишь.

Не дашь за разум ни гроша —

Огромный шиш взамен получишь…

И вновь нарушен был покой:

Прижав к груди своей корзину,

Принес красавчик молодой

Не хлеб, не сыр и не маслины.

— Смотри, — кричит, — поёт душа.

Мне подарил любовник верный

Собачку эту? Хороша?

— Да, хороша, но повод скверный.

Так не резвится даже скот.

Иначе жить велит природа.

Эй, люди, где вы? Эй народ!

Побейте этого урода, —

Кричал на пустыре старик,

Расставшись с голубым красавцем.

Толпа собралась. Снова крик:

— Я звал людей, а не мерзавцев.

Гурьба, как стадо обезьян,

Над прорицателем смеется.

В ней собрались, кто был не зван

На пир с балканским полководцем,

Кто никому не нужен был

Из-за убожества и лени.

Но каждый Диогену мстил

За то, что он другой — он гений.

И изощрялся всяк, как мог,

Не сдерживая желчный пыл,

И только лишь один щенок

От жалости к нему скулил.

Убогий всем на свете мстит

За то, что он такой убогий.

На чем наш бренный мир стоит?

О, бедный род людской! О, Боги!

Но Диоген прогнал всех вон

Огромной палкой сучковатой,

Как стаю чёрную ворон,

Как разогнал собак когда-то.

На самом деле, мудрость слов,

И диалог, и перепалка

Вредны бывают для ослов.

Гораздо действеннее палка.

5

Все стихло вдруг — ни ветерка.

Усталость старика сморила.

Прилег он, чтоб погреть бока

Под солнцем жарким, как горнило.

Но так устроен этот свет,

Что нет в нем долгого покоя.

Вот пастушонок юных лет

Бежит, кричит: «Там, за рекою,

Столб пыли с южной стороны

Вздымают силы преисподней.

А может, это Бог войны?

И все погибнем мы сегодня».

«Погибнем все! Погибнем все!»

Неслося по ущельям улиц.

Дома сошлися, как плиссе,

У переходов вены вздулись

От выдавленных из храмин,

Дрожащих в страхе домоседов.

Спокойно Диоген один,

На солнце греясь, без обеда,

Осмеянный дурной толпой,

Как это с ним бывало часто,

Беседу вел с самим собой

О смысле бытия и счастья.

Объёмнее со стороны

Все слабости людей видны.

6

Чего волнуется народ?

Зачем себя он страхом гложет?

Всяк сущий на земле умрет.

И жизнь, и смерть — одно и то же.

Так говорил еще Фалес4.

Но и Фалес не без изъяна.

Жизнь на земле — дремучий лес.

Смерть — это ясная поляна,

Раскрепощение души

От мрачной оболочки тела.

Не суетись и не спеши,

Найди себе по силам дело.

Простор дай своему уму

И знай, что смерть — ещё не вечер.

Не доверяйся никому.

Ищи с душой своею встречи.

При жизни ты очисть её

От человеческого хлама.

А тело грешное твоё,

Рыдая пусть зароют в яму,

Слезою горькой окропят

Твои ошибки и печали.

Они ведь много лет подряд

Достойно жить тебе мешали.

На холм могильный твой цветы

Положат пусть, как одобренье

Всего, что в бренном мире ты

Достиг и сохранил в боренье,

Что унесет душа с собой

В просторы вечные вселенной.

Здесь вечный бой, а там покой

Необозримый и нетленный.

7

Быть может, так же рассуждал

Наш Диоген подобно многим,

Кто мудрым слыл и кто искал

Освобожденья от тревоги,

Закабалившей всех вокруг

И подчинившей всё запретам:

«А если что случится вдруг?

А если то, а если это?»…

Как жаль, что только в смертный час

Лишь на мгновенье осиняет

Прозренье тягостное нас.

Но что исправишь, угасая?

Не возлагай грехов своих

Ты детям, как ярмо на шею.

Потомки лишь умножат их

И будут жить ещё сложнее.

Сомненья, страхи дикарей

Гнетут нас с самого рожденья.

И мы становимся всё злей

От поколенья к поколенью,

Скрепляем мы у алтарей

Святые брачные союзы,

Чтобы друг другу поскорей

Рога наставить, стать обузой.

Необъяснимо мы живем:

Сначала строим с вдохновеньем,

А после всё, что создаем,

Все рушим и без сожаленья.

Не научившись даже ползать,

От взрослых дети узнают,

Что в жизни есть одна лишь польза —

Хватать и брать всё, что дают.

О, дети, дети — судьи наши,

Что нас с рожденья обожают.

Но как черствеют, став постарше.

И ничего нам не прощают.

А мы за это их корим:

«Мы, дескать, лучше, чище были».

Какую чушь мы говорим,

Имея то, что заслужили…

Жизнь потому, видать, сложна,

Что не прощает мысли злые.

Все возвращает нам сполна —

Ошибки и долги былые.

Но как прогнозы говорят,

Заглядывая вдаль со стоном,

Намечен личности распад

В сетях проказы технотронной.

Не возвратит нам тишины

И виртуальное сознанье,

Которым мы поражены.

Нельзя улучшить мирозданье.

Но без особого труда

Испортить можно что попало.

Зачем мы трудимся тогда?

Какая хворь на нас напала?

Ведь мы не видим зла во Зле,

Гоняясь только за Удачей…

Но кто-то ж должен на Земле

Смотреть на этот мир иначе.

8

На благо нам вселенский ум,

То споря, то перекликаясь,

Рождается из тысяч дум,

В идеи вечные сливаясь.

Он путь готов нам указать

Из тьмы веков, как звёзды с неба.

Нам стоит лишь глаза поднять,

Чтобы узнать, где быль, где небыль.

Мы ж в кабале у суеты,

Не можем вырваться из плена,

Увидеть мир через мечты

Хотя б того же Диогена.

Народной мудростью он весь

Пропитан был не от Сократа5,

И не учил его Фалес,

И редко он писал трактаты.

Но людям каждый день дарил

Свои изустные творенья

Всех просвещал и не любил

Он никакого затемненья.

А тут вдруг тысячи теней

Накрыли старца из Синопа…

Звон лат и ржание коней,

Толпы ещё бегущей топот…

— Отмечен светлой ты судьбой, —

Раздался рядом шёпот строгий:

Очнись, старик, перед тобой

Стоит почти посланец Бога.

А ты разлёгся на траве,

Ведёшь себя так дерзновенно.

Ты соответствуешь молве.

Вставай и преклони колено.

Воздай хвалу царю царей.

Восславь воителя вселенной.

Быть может, милостью своей

Он выкупит тебя из плена…

Мудрец молчал, как будто спал –

Сморила старческая дрёма.

Но чей-то голос всё шептал:

— К чему притворная истома?

Несчастный раб, ведь ты никто.

Презренней нет людей на свете.

Кончай безумствовать, не то

Познаешь силу бычьей плети.

Смахнув блаженной дрёмы лень,

Старик сквозь редкие ресницы

Смотрел, кто это в жаркий день

К нему примчал на колеснице.

9

Над ним и вправду царь стоял,

А по бокам, сгибая фланги,

В серпообразный грозный вал

Построились бойцов фаланги.

Старик лежал в полукольце,

Видал, как мускулы играли

У полководца на лице,

Как все вокруг развязки ждали…

Прекрасен, юн, как Аполлон,

Титан военной тирании

Был непочтеньем поражён.

С подобным встретился впервые.

Покорен был ему всегда

Триумфа боевого гений:

Сметал, как щепки, города,

Народы ставил на колени.

А тут не город, не страна.

Его великая армада

Без боя старцем сражена,

В смятении стоит, как стадо.

Лишь ветер теребил и рвал

Султан царя с пером жар-птицы.

А он не двигался, молчал,

Не в силах ни на что решиться:

Вонзить, как в ящера копье,

В сие тщедушное созданье,

Или сменить его тряпье

На золотое одеянье.

10

А старец думал о другом

На травяной своей постели:

«Хотел царь встретиться с рабом,

Но мы сошлись, как на дуэли.

Я мог бы путника принять,

Прижать к груди своей, как брата,

Но несподручно обнимать

Мне вместо человека латы.

Он взял с собою меч и щит.

Я наг, лежу и грею спину.

Пусть царь передо мной стоит,

Как смерд у ложа господина.

Ишь, чем пугают: «Полубог!»,

Чего? Войны? Кровавой бойни?

Мне жаль его. А он бы мог

Добиться лавров подостойней,

Когда б не в яростном бою

Искал рецепт устройства мира

И душу не сгубил свою

За славу дикого вампира.

Предрешена его судьба

Хотя бы тем, что этот воин

И у презренного раба

Быть даже гостем не достоин.

Тем более, что я не раб,

Лишь полонен. Конечно, больно.

Я беден, стар и телом слаб,

Зато живу, как птица, вольно.

И ум незагрязненный мой

Не поражён ни славой тленной,

Ни понужденьем, ни борьбой.

Я — Человек! Я — суверенный».

11

И снова слышит наш мудрец

Уже знакомый гневный шепот:

«Очнись, упрямец, наконец.

Ну, где твой ум, чутьё и опыт?

Вставай и поклонись. Не трусь.

Тебя все на смех поднимают».

«А я никак не поднимусь, —

Старик негромко отвечает.

Чего мне трусить, я благой.

А вот ему бы не мешало

Подняться над самим собой…

Сквозь щели царского забрала

Лишь поле битвы видит он,

Где враг — любой непобеждённый.

Где музыка — булата звон.

Где краше всех цветов знамена.

Он любит книги, как вино —

Забаву, данную от бога.

Читать без пользы — все равно,

Что есть и пить чрезмерно много.

Когда бы не был ослеплен,

Он властью, понял бы, Природа

Мудрее, чем любой закон,

И выше благ любых Свобода»…

12

Беззвучный этот монолог

На солнцем выжженной поляне

Слыхал и впрямь, как полубог,

Неглупый наш македонянин.

К мечу тянулся он не раз.

Но в молчаливом поединке

Гасили пламя гневных глаз

Не только любопытства льдинки.

Еще Пирон учил его,

Лелеять мудреца любого,

Пусть утвержденья одного

Не будут истинней другого.

Царь сам себя не понимал.

То стыла кровь, то бушевала:

То звал решительный кинжал,

То «Илиада» побеждала.

«Возьми меня, — булат кричал, —

Как терпишь ты это юродство?

Лишь власть начало всех начал

И отраженье благородства».

«Очнись, послушай сердца зов.

Рассудок всем с рожденья нужен.

Цари — надсмотрщики рабов,

А значит преисподне служат».

«Когда б всё это было так, —

Раздался чей-то голос третий, —

И каждый знал, где друг, где враг.

Как просто было б жить на свете».

Помимо голосов скреблись

В сознании советы свиты.

Шептал Обман — коварный лис,

Родитель лести именитый,

И Зависть — бедам всем родня,

Обида — сводня зла и мести.

«Ты должен выслушать меня, —

Сказал Рассудок — рыцарь чести.

Чем больше свита, тем трудней

Пробиться к разуму царей.

Не обнажай свой меч, воитель,

Когда перед тобой учитель.

Ты этим мудрость оскорбишь

И свой же ум укоротишь.

Гони скорей всю свору прочь.»

Кивнул Рассудку царь послушно.

— Чем я могу тебе помочь, —

Спросил у старца благодушно…

Старик лишь веки приоткрыл,

Чтоб посмотреть на македонца.

И повелел, не попросил:

— Уйди. Не заслоняй мне Солнце.

Царь отступил и был в тот миг

Прославленный и гордый воин

По-настоящему велик

И уважения достоин.

13

Но скован страхом был народ —

Дитя тревоги раболепной.

Да кто же милосердья ждёт

От власти гордой, но вертепной,

Хотя все ищут у царей

Защиты, словно в сказках дети.

Добром у царственных дверей

Простых людей никто не встретит.

Для податей и для войны

Нужны властям плебеи эти.

А вот зачем цари нужны?

Кто убедительно ответит?

В глаза их славят, как святых,

А за глаза их презирают.

И боги чаще, чем других,

На трон помазанных карают.

Беда к царям бежит быстрей.

У них всегда длиннее ночи.

И сны чернее и страшней.

И век, как правило, короче.

Живут, как в клетке, — без друзей.

От одиночества страдают.

У них нет даже сыновей,

А лишь наследники бывают.

И меньше им в любви везет.

И не верны им фавориты.

А если вздыбится народ,

Царь не найдёт нигде защиты.

И ждёт его один исход.

Ужасен в бунте люд гонимый.

Он в гневе больше чем народ —

Он Божий суд неумолимый…

Мы терпим множество невзгод,

Кляня холопские напасти,

Но забываем, что народ –

Единственный источник власти.

14

Но тихо было всё в тот час.

С тревогой ждали горожане,

Какой немыслимый приказ

Безжалостной своей охране

Отдаст владыка многих стран.

Его боялись горожане,

А он боялся горожан

На солнцем выжженной поляне.

Иначе б греков не пугал

Своими грозными полками

И перед старцем не бряцал

Помятыми в боях щитами.

Ведь знает, что людей гнетет,

Что действия его не гибки.

Зачем же царь так бережёт

Себя от кары за ошибки?

Любовь народная одна

Владыку охранять должна…

15

Над Диогеном царь стоял,

Впервые скованный смятеньем,

Как будто бы в руках держал

Бокал, наполненный презреньем.

Его бы выплеснуть назад

С присущей македонцу страстью,

Чтоб знали все, презренья яд —

Прерогатива только власти.

Но ветер брызги разнесёт.

Как далеко, с какою силой?

Кто знает, как поймёт народ,

И как оценит старец хилый

Сей неожиданный визит?..

Поступок глупый горбуна,

Быть может, многих заразит,

И заболеет вся страна

Неизлечимою чумой

Сарказма и презренья к трону…

Он знал, что пуще, чем разбой,

Народ клянет его корону.

Но в ранней юности обет

Он дал себе и, как молитву,

Твердил: «Ужасней ста побед

Одна проигранная битва».

16

И старец в дреме прятал взгляд.

Он тоже сдерживал презренье,

Чтоб жгучей ненависти яд

Не брызнул дальше царской тени,

Не окропил толпу людей.

Они лишь в том и виноваты,

Что македонец их сильней

И то не сам — сильны солдаты.

Балканец – порожденье зла,

Умён, опасен без сомненья:

Дуэль позором стать могла,

А он ушёл без пораженья.

«Для всех он – властный государь.

Я для него — собака, пленный.

На самом деле он лишь псарь,

А я, я — человек вселенной.

17

Несдержанность в борьбе — беда.

Чтоб попусту не горячиться,

Нам не мешало б иногда

И у природы поучиться.

У петуха и шпоры есть,

И удивляет всех сноровкой,

Отстаивая птичью честь,

Но торжествует лишь в духовке.

А вот змея тиха, скромна.

Без рук, без ног и без защиты,

Но хладнокровная она,

Того и жалит ядовито.

18

Царь непременно б породил

Сомнение в своём величье.

Когда б не сдерживал свой пыл

И вел борьбу в манере птичьей.

Он проиграл, но сделал вид,

Что честь и совесть не задеты:

Пускай себе старик лежит,

К утру забудется всё это.

Запомнится лишь то, что был

Здесь царь, приплыв издалека,

И даже лично посетил

Приют больного старика.

Пускай читает наизусть

Зевакам он свои творенья

И на смех курам ищет пусть

В гончарной бочке вдохновенье.

Оставить надо всё, как есть.

Великий царь решил смириться,

Велел отдать синопцу честь

И тут же прыгнул в колесницу.

Перед дремавшим стариком

На солнцем выжженной поляне

Промчались кони с ветерком,

Чеканя шаг, македоняне

Прошли в строю за рядом ряд,

Поднявши с пылью рой вопросов:

К чему затеян был парад?

Зачем упрямился философ?

Как сложно всё же понимать

Нам и сегодня смысл истоков:

И то, что нам от власти ждать,

И мысли вещие пророков.

Конечно, дефицит ума

Над человечеством кружится:

Толковых мало, глупых тьма,

А мудрых просто единицы.

19

Эдипа6 нечего винить

За то, что он не все загадки

Нам приоткрыл, а может быть,

Ему не нравились порядки,

Которые из тьмы веков

Мы переносим, как коросту.

А может, это свет таков?

В нем жить нельзя легко и просто.

Бездумный мир — безумный мир

О многом попусту хлопочет.

Лишь суета — его кумир.

Но жизни смысл познать не хочет.

К примеру, этот эпизод.

В теченье двух тысячелетий

В легендах древних он живет,

Но так никто и не ответил,

Зачем невольник рисковал,

Владыке высказав презренье?

Зачем тиран не наказал

Его за это непочтенье?

Зачем сошлись Царь и Пророк?

Какой из этого урок?

20

Порозовели облака

Над кипарисовою рощей.

Казалось, замерла река,

Но воздух гуще стал и жёстче.

Лишь пыль вздымал усталый строй

На листья лавров придорожных.

В висках жужжал раздумий рой

И непривычных, и тревожных:

Какой-то странный старикан,

За веру умереть готовый,

Вцепился в души, как капкан,

Поверг молчанием суровым.

Задумчив был и государь:

«За что глупцу так люди верят?»

Легко жалеть любую тварь,

А ты, святоша, к пасти зверя,

Попробуй руку протяни.

Откусит сразу с сочным хрустом

И все теории твои,

Всё философское искусство

Завоет злобно в тот же миг.

К чему тогда твои уроки?

Представь, что на тебя, старик,

Копье нацелил враг жестокий.

Ты что, мудрец, опустишь щит?

Обнимешься со смертью грозной?

Нет, дорогой, от всех обид

Не спрятаться за далью звездной.

Не обретешь ты там покой.

Понаблюдай, коль хватит силы,

Как павший источает гной,

Как отвратительны могилы

И жалки черепа людей,

Застывшие в немом оскале.

Их мозг стал пищей для червей.

Ты видел это всё?.. Едва ли.

Зачем же одержимо так

Внушаешь, свято лицемеря,

Что смерть — спасенье, а не мрак,

Что человек страшнее зверя.

Скажи тогда, как быть ему?

Живое всё и неживое

Сопротивляется тому,

Чего по праву он достоин.

Что толку от твоих идей?

Чисты, как снежная пороша?

Любой придворный прохиндей

В сто раз полезней, чем святоша.

«Ты с клеветою подружись, —

Мне дал совет шептун заплечный. —

Кусай. Врагу испортишь жизнь,

Украсишь шрамами навечно».

Неоценим его совет.

Прав оказался тот наветчик.

Принёс мне множество побед

Поклеп — боец, поклеп — разведчик.

Скажи, как мирно жить со злом?

В непротивлении забыться?

Природе сдаться — стать рабом?

Зачем тогда на свет родиться?

Ты всех хотел бы уравнять

С травой, улитками, зверьками.

Но как? Один богам подстать,

Другой же глуп, как пень, как камень.

Нет, мне, синопец, не понять

Твоих заумных построений.

Ты учишь Смерть, как мать встречать,

А я — бояться Поражений.

Ведь смертоносная судьба

Всегда ждет труса и раба».

21

Весь день не унимался зной,

Казалось, что деревья даже

Вот-вот расстанутся с листвой,

И вся трава к земле приляжет.

Но вдалеке была вида

Низина, рядом лес и скалы.

А дальше синяя волна

Морскою свежестью дышала.

Шли медленно. Устала рать.

Едва вечерняя зарница

Окрасила морскую гладь,

Царь приказал остановиться.

А сам направился к скале,

Где тихо шелестел прибой,

Неся измученной земле

Прохладу, влагу и покой.

В низине разожгли костры.

Трещал душистый можжевельник.

Остроконечные шатры,

Как молодой веселый ельник,

Вмиг появились возле скал.

Македоняне отдыхали.

Кто пил вино, кто вспоминал,

Походов и боёв детали…

Царь удивленно поднял бровь.

Был слышен голос хрипловатый.

Не о любви, но про любовь

Болтали у костра солдаты.

«…Она сама ко мне пришла.

Красивая, как в сказке, фея.

Полуогонь и полумгла.

Я на неё смотрел, немея.

Ещё с Филиппом побывал

Я в странах близких и далеких

И много женщин повидал

Голубоглазых, чернооких…

Под утро в мой шатер она,

Как легкий ветерок, впорхнула,

И, словно выпила вина,

Ко мне, безумная, прильнула.

Её горячие уста

Мне нежно на ухо шептали,

Как одинок я, как устал

И от боёв, и от печали,

Как жалко ей, что держит рок

Меня опасностью томимым.

Но есть лекарство от тревог:

Пусть не любить, но быть любимым.

Внушала фея, что судьбой

Начертано ей быть отныне

Со мной. Не важно кем — женой,

Наложницей или рабыней.

Теснило грудь от этих слов.

Она смеялась и рыдала,

Сулила страстную любовь,

Обволокла, околдовала.

Но трудно провести меня.

С ней что-то было не в порядке —

Не много для любви огня

И недостаточно загадки.

Я понял, чтобы проучить

Какого-то аристократа,

Она решила соблазнить

Простого, бедного солдата.

Оплакивая жребий свой,

Она лгала, она смеялась.

И надо мной, и над собой

Так зло и пошло издевалась.

И стан ее, и красота

Мне сразу стали ненавистны.

Язык сковала немота.

До хруста в гневе зубы стиснув,

Слов подходящих не нашел.

Она нашла: «Какой ты воин?

Ты просто тряпка, не орёл.

А посему ты недостоин

Ни сожаленья, ни любви».

Мечом пронзить бы это тело…

Но прохрипел я ей: «Живи,

Да знай, поёшь ты неумело.

И помни: красотой пера,

Руладой нежности фальшивой

Тебе не заманить орла.

Любовь сильна, когда не лжива»…

Все рассмеялись у костра.

А царь подумал: «Трудно править.

Рассказчика уже пора

Из войск на родину отправить.

Ему ли, бедному, понять

Всю силу тонкого лукавства.

Нас на безумтсва вдохновлять

Призванье сладостного яства.

А феи — хитрости венец.

Я по капризу куртизанки

Сжег Ксеркса сказочный дворец7,

Чтобы погрелась афинянка.

Незамутненная мораль,

Которой верят домоседы,

Способна силы влить едва ль

В мои кровавые победы…»

Прибой ракушки шевелил,

Волной лазоревой плескался.

Царь в воду теплую ступил,

Как будто с девушкой обнялся.

Как будто женская рука

Дразнящая коснулась тела.

Как заревные облака,

Смутясь, волна порозовела.

И будто вновь воскрес тот миг,

Когда в глухом лесу весеннем

Он в таинство любви проник

И очарован был мгновеньем,

С которым ни победный бой,

Ни даже слава не сравнится…

Чтобы постичь восторг такой,

Наверно, стоило родиться.

22

Да был ли тот волшебный миг?

Пустой вопрос. Не в нем интрига.

Любовь, как лучшую из книг,

Принц прочитал, но главной книгой

Стал полигамный царский дом8.

То козни страшные придворных,

То ссоры вечные с отцом,

То всплеск крамолы непокорных

Врывались в тот порочный круг.

Борьба за трон, как сети ада,

Накрыла всех и всё вокруг.

Боролась и Олимпиада9.

Тревожилась за сына мать,

Отчаялась, терзаясь в ссылке,

К нему гетеру подослать10,

Чтобы увлечь любовью пылкой,

Вернуть под материнский кров.

Опасно жить ему в вертепе,

Где каждый к подлости готов.

Ей нужен сын живой — не в склепе.

И Клеопатра11 в свой черед,

Возможно, руку приложила,

Чтоб принц попал, как муха в мед.

Любовь и не таких губила.

Губила. Принц изведал сам:

Любовь, как чудные качели,

То поднимала к небесам,

То чувства вниз стремглав летели.

Он в счастье был себе не рад —

И воспаляясь, и немея,

Как хрипловатый тот солдат,

Что стал игрушкою у феи.

Искал слова в тиши лесной.

Не находя их, слушал речи

Своей подруги молодой.

Расставшись, вновь мечтал о встрече.

Однажды, что случилось вдруг,

Гетера чудная пропала.

Скорей всего, «Порочный круг»

Убрал её, чтоб не мешала.

Когда идет борьба за царство,

Там, где любовь, там и коварство…

Не позабыть о той весне.

Принц дни считал и путал числа,

Но даже и в глубоком сне

Он так хотел дойти до смысла

Лукавства женского и зла,

Которые любовь несла.

«И всё же, — думал царь, — не лгу,

Что благодарен я гетере,

Что я у женщины в долгу.

Что, приобщившись к женской вере,

Нашёл я прелесть в красоте,

В её всевидящей основе,

В молчанье смысл и силу в слове,

Стремленье к сказочной мечте.

Я тоже голову терял

В любви, в вине, в пылу сражений.

Зато искусно наступал

И отступал без поражений.

Я бог, я царь, я знаменит,

Не умираю я от скуки.

И это всё принадлежит,

О женщина, твоей науке.

Любовь — могущество моё.

Коварство — ключ к моим победам,

Мой щит, мой меч, моё копье,

Моё единственное кредо.

Ты плаха жуткая моя,

Ты мой позор и вдохновенье.

С тобой велик и жалок я.

Но только ты моё спасенье.

Любовь приходит не однажды,

Меняя часто свой наряд.

Она у всех одна и та же,

Да только разный результат.

23

Любуясь лесом, гладью вод,

Не мог понять держатель трона,

Зачем мудрец людей зовёт,

Туда, где нет травы зеленой.

К чему у старости в плену

Так презирает новизну.

О человеке всей душой

Зачем страдает бесконечно,

Утратив жизни смысл земной

Во имя смысла жизни вечной.

Зачем стремится убедить,

Что только бледность гробовая

Способна всех нас обелить

И, как в зачатии, сравняет.

Прельщает долей мертвецов

Поклонник только белой краски.

Противник тени и цветов,

Любви, общения и ласки…

Владыка волю дал мечте:

«Когда б не царская корона,

Я растворился б в доброте,

Возвёл шалаш в тиши зелёной,

Любовью б затопил весь свет,

Народы б сблизил все и веры.

Или, как истинный поэт,

Поднялся б я над бытом серым

И песню чудную сложил.

В ней воспевал бы, словно птица,

Всё то, чем мудрый старец жил,

Чем чистый дух его святится.

О, упоительная власть

Мучительного вдохновенья!

Мне ль не присуща сердца страсть?..»

Забыл воитель на мгновенье,

Как в юности один лишь раз

Ему скакун не подчинился:

Капризный взбалмошный Пегас

Под ним, как бешеный взъярился

И выбил принца из седла.

А как хотел он стать поэтом,

Чтоб песня за сердце брала

И славила Его при этом…

Так не бывает. Тайны слов

Способны лишь тому открыться,

Кто всем пожертвовать готов,

Чтоб с песнею заветной слиться

Во имя торжества добра,

Как жар в словах перегорая.

То радуясь, то так страдая,

Что кровь сочится из пера.

Поэзия — душа из слов.

Когда бы не было поэтов,

Не так ценилась бы любовь

Но юный принц не знал об этом.

Считал он, стоит взять стело,

Чуть-чуть терпеньем зарядиться,

Да срифмовать «добро» и «зло»,

Как сам собою стих родится.

Зачем же истину искать,

Тоской о счастье сердце ранить,

Воспламеняться и страдать

И попусту себя тиранить

Поэта каторжным трудом?

«К чему мне крохи зыбкой славы?

Ведь я хочу построить Дом

Своей великой сверхдержавы!

Нет, жребий мой совсем не в этом.

Он в силе, в славе огневой»…

Но кто и где видал поэта

На колеснице боевой.

24

Смешно — поэзия и царь,

Порыв души и гнёт закона.

Случалося, конечно, встарь,

Что наподобие Нерона12

И деспот вдруг себя являл

На площадях в стихах, в вокале.

А после город поджигал

В экстазе творческой печали

О том, что все не так живут,

Как высекал он в виршах звонких.

Как страшно, если нам поют

И стряпают стихи подонки…

Придёт лишь через двести лет

Нерон жестокий и развратный,

А в эту ночь другой поэт

Слаткоголосый, льстивый, знатный

Искал царя среди костров.

Он Александру был приятен,

Ласкал потоком льстивых слов,

Как дева в золотой кровати…

Приятен был, да сник, увял

И стал немил, и жалок сразу.

Его синопец развенчал

Одной единственною фразой.

А было так, молва гласит,

Журили Диогена как-то

За то, что сам себе вредит,

Не внемля разуму и фактам.

— Да укроти ж характер свой.

Тебе и царь уже не пара.

А сам-то сгорбленный, кривой,

Ютишься в бочке, киник старый.

Смотри ты, как живет Пиит

У полководца в пышной свите.

Весь в золоте, и пьян, и сыт».

— Не знаю о таком пиите, —

Сказал синопец. — Вот беда,

Какой он всё-таки несчастный.

Ведь даже кушает, когда

Обедает хозяин властный.

И вдохновением горит,

Когда его гореть заставят.

И руки лижет, и скулит,

Если ему еду не ставят»…

«Наверно, в чем-то прав старик, —

Смеясь подумал царь, — но всё же

Отрезать бы такой язык.

Его слова на яд похожи.

Да пусть живет несчастный шут.

Талантлив, говорят, не в меру.

Таланты долго не живут,

Но он, как пень осины прелой,

Лишь сыплет серою трухой.

А я? — Царь вздрогнул, мысль пронзила, —

Измерян, значит, жребий мой,

И рядом с ним моя могила.

Нет! Он у жизни на краю.

Не мне скорбить. К чему тревога?

Я выше к звёздам воспарю

Сиянием земного бога.

А прорицатели всё врут,

К тому ж я не талант, а гений.

Намечен в небе мой маршрут.

Пусть Диоген бежит от тени.

25

О, ужас вечной тишины.

Как скучно жить в том чёрном стане,

Где души умерших равны,

Как капли в синем океане.

Там ничего живого нет.

Извне там задано — Движенье,

Урана леденящий свет

И Марса красное свеченье.

Пойми, где Север там, где Юг.

Кругом безмерное пространство.

Не встретится ни враг, ни друг.

На что мне это постоянство… «

В смятении титан стоял,

На небо чёрное взирая,

И мрачно так изображал

Скучнейшие картины рая.

«Все дело не в душе. Не в ней

Рецепты жизни непрерывной.

Нет, мой целительный елей —

Глас боевой трубы призывной.

Я завоюю племена.

Создам порядок в государстве:

Один народ, одна страна —

В нем лучше жить, чем в звёздном царстве.

И повторяю я тебе, —

Царь вспомнил вновь о Диогене, —

Пока есть силы — я в борьбе,

А ты моей боишься тени.

И не способен ты понять:

Куда бы ни попал твой гений,

Всё будет тень тебя искать.

Нет света, значит, нет и тени.

Но, где фантазия твоя?

Ведь даже в лунном отраженье

На глади моря вижу я,

Да, вижу, тень её свеченья.

И слава яркая моя —

Всё затмевающая слава.

Тебе ли, в бочке жизнь гноя,

Понять и оценить по праву,

Кто славится, а кто слывет.

Ты, утопический мечтатель,

Лишь тешишь байками наряд.

А я — борец! Я — созидатель!»…

26

У славы очень много лиц.

Один в тоске по славе чахнет,

Другой — кумир среди девиц,

Хвала иному дурно пахнет.

Порой за славу лишь успех

С восторгом люди принимают.

Но чаще всех, упорней всех,

Нам самозванцы досаждают.

Являя личности распад,

Честолюбивец продвигает

Себя в почетный звёздный ряд

И пену похвалы взбивает

Вокруг себя. Приятно в ней,

Как в ванной, и не видно, право,

Какой он маленький пигмей.

О, нашампуненная слава…

Зато он горд. Он видит мир

В своём зеркальном отраженье.

Такой сам для себя кумир

К другим теряет уваженье.

Врут зеркала, таят испуг,

У всех у них дурная слава:

Нельзя дохнуть — мутнеют вдруг,

Всё левое смещают вправо.

Но спесь сама себя сожжёт,

Перегорит и первый ветер,

Как пепел, славу унесёт.

Как будто не было на свете

Ни человека самого,

Ни славы призрачной его.

27

Но есть другие имена…

Лучами несказанной славы

В истории озарена

Вся жизнь владыки сверхдержавы.

Был мягким он и палачом,

Жёг алчных олигархов гнёзда

И демократию мечом внедрял,

Пройдя лавиной грозной

Дунай, Дамаск, Эльбрус, Гидас…

Победная дорога эта

Сегодня поражает нас,

И божеством он был в те лета.

Его Египет увенчал

Двойной короной фараонов,

И персы весь свой капитал

Приподнесли ему с поклоном.

Он смять любое войско мог

Стратегией и дисциплиной.

Пугала вспыльчивый Восток

Его военная доктрина.

Поверил царь, что богом стал.

Коня возвел он в сан святого.

И даже город основал

В честь Буцефала вороного.

Он был велик и был смешон,

Как подобает человеку.

Он — не пример, но эталон

Воителя любого века.

В нём зла немало и добра.

Всё гениально, всё впервые…

Но умер царь от комара,

От нелечённой малярии.

Как много сделать удалось

За тридцать три неполных года.

В таком же возрасте Христос

Миссией явится народу.

И в муках, смертью смерть поправ,

Даст людям Веру и Надежды.

А царь наш, “полубогом” став,

Громил святыни, как и прежде.

Всё было очень сложно в нем.

Он говорил, что «непременно,

Когда бы не был я царем,

Хотел бы стать я Диогеном»…

28

Быть может, Диоген слыхал

Его слова, страдая в хвори,

С плаща дырявого привстал

И возразил, как в давнем споре:

«Булат и мудрость всех сильней,

Но это не одно и то же.

Ты можешь быть царем царей,

А Диогеном быть не можешь.

Спросил бы у своих жрецов,

Они б тебе сказали, милый:

«Бог коронует мудрецов.

Царей на трон сажает сила».

Пойми, несчастный, наконец,

Лишь то, что каждому известно:

Мудрец и без толпы — мудрец.

Царь без толпы — пустое место.

Ослаб старик, и говорить

Уже не мог философ много.

Он должен был «благодарить»

За эту слабость осьминога,

Которого сырым сжевал.

К природе ближе быть старался,

Но видеть звезды перестал,

И тут же к ним он перебрался,

Оставив светлую тоску,

Мечту о побежденной тени.

Мы благодарны старику

За то, что он другой, он — гений,

Что он горит бессмертным светом,

Что христианский аскетизм

Рождался вместе с ним. При этом

Провозглашалась вечной жизнь

Любому, кто очистит душу,

Поднявшись в звёздное пространство,

Покой Вселенной не нарушит,

Храня святое постоянство.

И кто, как нынче говорится,

За социальную свободу

Сумеет на земле сразиться

И волю принести народу…

Пускай в борении за честь

Родились хиппи да и йоги,

И диссиденты — всех не счесть…

У странников свои дороги.

Пускай бунтуют, пусть идут.

Чтоб только мысль не умирала.

И продолжая свой маршрут,

Чтоб к жизни, к счастью призывала

Светло и радостно и звонко,

Как самый первый крик ребёнка.

Дыши свободно, человек,

Во всём природе подражая.

Укрась своей судьбой свой век,

Но никого не обижая.

Почаще ты смотри туда,

Где поселилась наша вечность,

Где каждого своя звезда

Зовет с рожденья в безконечность.

Учись на этом свете жить

Без желчи и без злой тревоги,

Чтоб никому не заслонить

Ни звезд, ни солнца, ни дороги!

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Имена, понятия и факты

1. Зевс — в греческой мифологии верховный бог — владыка богов и людей. Соответствует римскому Юпитеру. Его атрибутами были щит, скипетр, орёл. Местопребыванием считался Олимп.

2. Аристотель — древнегреческий философ и энциклопедист, основоположник формальной логики и метафизики. Воспитатель Александра Македонского по приглашению Филиппа II — отца Александра. За обучение принца попросил Филиппа II восстановить свой родной город, который царь разрушил, и добился этого.

3. Киники — одна из школ древнегреческой философии (Антисфен, Диоген Синопский, Кратет и др.). Название — от холма Киносарг в Афинах, где Антисфен занимался с учениками. Диоген Синопский (уроженец Синопа на Черном море) получил прозвище Кинон, в переводе с греческого — «собака» или «бесстыдник».

4. Фалес — древнегреческий мыслитель, родоначальник античной философии и науки.

5. Сократ — древнегреческий философ, один из родоначальников диалектики. Казнен (принял яд цикуты). Для последующих эпох стал воплощением идеала мудрости.

6. Мифический Эдип разгадывал самые коварные задачки и сам стал жертвой предсказания оракула.

7. Ксеркс I — царь государства Ахеменидов (Персия). Государство достигло наибольшего расцвета при Дарии I. Перестало существовать в результате завоевания его Александром Македонским.

8. Полигамия — многобрачие, форма брака, при которой каждый может состоять в браке одновременно с несколькими супругами.

9. Олимпиада — первая жена Филиппа II, мать Александра Македонского.

10. Гетера — в древней Греции незамужняя женщина, обычно с артистическими способностями и ведущая свободный образ жизни.

11. Клеопатра, другая, молодая жена Филиппа II. Ждала ребенка и боролась за права будущего наследника.

12. Нерон — римский император. Жестокий, самовлюбленный, развратный. Считал себя великим артистом. Согласно одной из наиболее вероятных версий, устроил многочисленные пожары в столице, обвинив в поджогах христиан.